– Еще бы неспроста! – отвечает угрюмый князь. – Отстань ты, Перуна ради, и без тебя тошно. Или скажи – может, знаешь какой отвар, чтобы им деготь с ворот смыть поскорее?

– А что, княже, сильно ли тебе тот деготь мешает? – спрашивает волхв. – Скажем, ворота открывать-закрывать мешает?

– Еще бы не мешал! Все соседи смеются и пальцами кажут!

– Посмеются да и перестанут.

– Дочек замуж не возьмут.

– Угомонятся да и возьмут.

– Тебя послушать – так и сводить деготь с ворот незачем! – возмутился князь. – Вот сам трех дочек родишь, тогда я на тебя погляжу!

– Послушайся доброго совета, княже, – вдруг построжев, сказал волхв. – Оставь все как есть. На каждый роток не накинешь платок, и беспокоиться, чего про тебя дураки с пустомелями подумают, – зряшное занятие. Пусть ворота постоят черными, пусть соседи видят, что тебе на их сплетни начхать. И посмотришь, что из этого получится.

Не убедил. Махнул рукой, пригорюнился и пошел из детинца прочь.

Деготь с ворот ободрали, наново их выстругали. Стоят себе чистенькие, как новенькие.

А еще какое-то время спустя третий молодец прибыл. Конь под ним лебедем плывет, сам – кровь с молоком, улыбнется – словно солнышком осветит. У того, правда, не гусли – свирелька с собой имелась. Понятное дело, вечером сел на завалинке да заиграл.

Этого на княжий двор уж не звали, но, видать, он и сам был не промах: как ночь, так и уходит, крадучись, со двора, где встал на постой, заявляется перед рассветом.

Ну, тут уж сам Перун велел и в третий раз ворота дегтем мазать. Правда, кому именно велел – так и осталось непонятно.

Князь разъярился, сам наблюдал, чтобы столяры и плотники ни одной черной капелюшечки не оставили, да сверху хорошенько рубанками прошлись. Опять ворота чистотой засверкали.

Да только недолго они сверкали. Приволоклась Орда. И тащила она за собой большой, в южных землях прихваченный таран, именуемый барашком, потому что главное его подвешенное на цепях бревно, которым, раскачав, бьют в преграду, завершалось бронзовой бараньей башкой.