Прожил молодец, как обещался, три дня, собрался да и укатил спозаранку. А как погнали княжеский скот на пастбище, глядь – ворота детинца в дегте выпачканы. Да такой въедливый деготь попался – ничем его не отскребешь!

Собрались бабы, стали судачить – не иначе, заезжий молодец которую-нибудь княжну огулял. Сраму-то сраму! Князь позвал своих плотников-столяров, приказал – и ободрали они деготь с дубовых ворот на всю глубину его въедливости, да еще рубанками древесину заровняли.

Прошло сколько-то времени – и едет к княжеству другой молодец на ретивом коне. И в плечах – косая сажень, и очи соколиные, брови соболиные, а сзади что приторочено? Да гусельки же…

А играл да припевал так, что слеза молодых женок прошибала. Долго ли, коротко ли – и этого позвали князя тешить. А после его скоропалительного отъезда глядь – ворота в дегте.

Тут бы князю призадуматься.

А чего думать, если соседи скоро начнут пальцами казать – вот и вторую-де княжну тебе, губошлепу, проезжий человек огулял! Гляди, скоро неведомо чьи внучата побегут…

Княжьи дочки клялись и божились, что нетронутые. И как бы им исхитриться да с молодцем встретиться, коли их мамки-няньки стерегут? Да кто им поверит! Про нетронутость-то говорить лишь можно, ее всему княжеству и языкастым соседям не предъявишь, а ворота – вот они, чернеются, точно обгорелые.

Князь вдругорядь позвал столяров и плотников со стамесками и рубанками.

А надо сказать, что жил в тех краях старый волхв. Был у него домишко, но замшелый дед охотнее ночевал в лесу, под елкой, или в лугах, где уже сметали в стога сено. Поэтому его хоть и уважали за познания, а считали чудаком.

И заявился он к князю.

– Княже, – говорит, – а ведь деготь тот неспроста.